Знаете, как бывает: то не вспоминал о какой-то встрече ни разу, а то вдруг буквально не вылезает из головы. Так и это знакомство. И случное, и давнее, а вот всплывает почти каждый день. В общем, поступим так: вы, как говорится, устраивайтесь поудобнее. А после решим, в чем тут дело.

         Итак, было это давно, в пору еще моего студенчества. Тогда, в середине пятидесятых нефтяной институт не считался, как нынче, престижным. Да и не затащил бы меня туда никто, если бы не отцовская история.
         Дело в том, что отец до войны работал в Министерстве нефтяной промышленности. А после был изгнан. За что - детям не объясняли. Вслух об этом не говорилось. Но несправедливость висела в воздухе. История впрочем типичная: на фронте был ранен, попал в окружение, в плен. И хотя из плена бежал, вернулся на передовую и доблестно закончил войну в Югославии... "Хорошо еще, Миш, что не посадили", - шепнул кадровик. Отец с трудом устроился на нефтебазу диспетчером.
         В общем, учусь в "керосинке". А тогда - методика что ли была такая - каждый год посылали студентов куда-нибудь на практику. Что в принципе правильно. Да и мне нравилось: не торчать же все лето в Москве. А тут, представляете, Башкирия, новый город Салават, река Белая, красивые места. И среди этой красоты 18-й нефтекомбинат. Туда нас всех и направили, каждому дали по теме и койке в общежитии, трудись - не хочу.
         А должен сказать, учиться мне было всегда легко. Нормально схватывал. Да и интересно как-то. В общем отпрактиковался быстро. Накатал курсовую, дел больше нет. Уехать нельзя, время на практику для всех одинаково: кто управился, сам виноват.
         И вот, значит, болтаюсь по комбинату и за этим бездарным занятием встречает меня руководитель. "Дианыч" звали. Не по отцу, а так. Отчество у него было как раз Дмитрич, Дианов - это фамилия. Казалось бы, какая разница. А без клички нельзя: будто вообще не студент, а неуч какой-то.
         Этот Дианыч был, кстати, ненамного старше нас. Но мы его уважали. Потому что знал больше да и делал все как-то спокойно, обстоятельно. В общем, видит, что я дурью маюсь, останавливает и говорит:
         - Юр, хочешь заработать?
         - Кто ж не хочет? - отвечаю вопросом на вопрос. Считалось солиднее.
         - А то смотрю: парень вроде здоровый, а одет не очень. Давай на работу устрою.
         - Лады, - говорю.
         - Найди еще четырех к понедельнику.
         Тут надо пояснить насчет "одет не очень". Это была правда. Одежда моя - как вам ее описать? Штаны из дерюги под названием чертова кожа. Брюками назвать нельзя, поскольку формы вообще никакой, но крепкие. На ногах кеды китайские, как раз тогда появились. Так-то удобные, только рвались быстро. И еще мамаша сшила рубашку в широкую полосу синего, нет, скорее серого цвета. Как-то не очень удачно у нее получилось. Вот и весь гардероб.
         А другого ничего не было. Да и быть не могло: в середине пятидесятых семья жила очень трудно. Про отца уже знаете. Мамаша - просто рабочий класс, машинистом на мыловарке работала. А тут три парня вечно голодных да еще бабушка, мать отца. Да и сестрам отца надо помогать. Изобилия, скажем прямо, не было.
         Но мы не унывали. Ходили кто в чем, никто не обращал на это внимания. И вообще надо сказать, настроение у народа было получше, чем сейчас. Как-то нормально все воспринималось. Наслаждались жизнью, общением, спортом. А деньги... Ну что деньги? Конечно, разных приятных развлечений, доступных уже в то время, мы были лишены. Но ведь и не трепались о них с утра до ночи по телевизору. Нет и нет. И так хорошо.
         В общем, Дианыч сделал предложение, от которого не было никакого резона отказываться.
         - А что делать-то? - спрашиваю.
         - Скажут. Там установку монтируют искусственного жидкого топлива. Ну и цех КИП, расходомерный блок. План заваливают. Вот и ищут вольнонаемных.
         На это последнее слово я, кстати, зря не обратил внимания. Казалось, раз сам человек вольный, в смысле шатаюсь где хочу, то естественно быть и вольнонаемным. Работа достойная. Шутка сказать - КИП. Это вам наверное ничего не говорит. А для меня контрольно-измерительные приборы можно сказать специальность. Ну ладно, не буду голову забивать. Раз не знаете, что такое КИП, то чего с вами время терять. Не обижайтесь, не хотел вас обидеть. Просто все равно не поймете, что мне так нравилось. А может просто настроение было такое.
         В общем, сагитировал еще четверых. Дианыч познакомил нас с молодым парнем, каким-то чернявым. Бывают такие "быстрозагораемые" лица. Очень угрюмый с виду человек.
         - Дам вам корочки, - сказал Угрюмый, - будете ходить. Первый раз машина приедет, потом добирайтесь сами. Работа, правда, грязноватая. Штробы для труб пробивать.
         Хорошо, думаю, как же без штроб? По ним пойдут трубы к насосам для тарировки расходомеров. Все это казалось намного важнее, чем замечание насчет "грязноватой работы". Его я вообще пропустил мимо ушей. Да если бы не пропустил - что толку? Штаны-то одни.
         И вот, как положено, накатали какие-то заявления, снялись на фотки и утречком приходит за нами машина. Залезаем в кузов. Подвозят к проходной. Иду как старший первым. Открывается дверь. Пускают меня одного. Дверь хлопает, лязгает замок. А другая дверь, внутрь, закрыта. Жду, а она не открывается. Стою в этом тесном пространстве. Неприятное, надо сказать, ощущение.
         Охранник из-за окошечка осматривает пространство: не проник ли кто еще. Потом сравнивает физию с фоткой. Все это медленно, не спеша. Тоже давит на психику, между прочим. Наконец лязгает засов внутренней двери. И я оказываюсь - где бы вы думали? Конечно, уже догадались. В зоне!
         Вы спросите: удивился ли? Абсолютно нет. Честно сказать, даже обрадовался. В наше время молодому человеку, особенно в те годы хотелось все самому увидеть, везде побывать, со всем познакомиться. А тут такая удача. Вот так задаром - столько говорилось об этих зонах - и вдруг!
         Следом тем же манером пропустили остальных. Проинструктировали: мол, не проносить, не общаться и прочее. Угрюмый повел нас к месту работы. Дал кувалды. Показал, где штробить.
         Работа оказалась довольно тяжелой. Верней не сама долбежка, а как бы сказать, экология. Долбить целый день еще ничего. Я кстати довольно сильным был. А вот само помещение, пыль, жарища неимоверная. Мои товарищи через два дня все слиняли.
         А я продолжал работать. Заключенных привозили утром и увозили вечером, лагерь был где-то неподалеку. Но работали вместе. И кстати, такая деталь: поскольку как раз тогда у меня начинались проблемы с шевелюрой, то на лето остригся наголо. Под нулевку. А так как одет был уже знаете как, то практически не очень отличался от них.
         Контакты обозначились сразу, без всяких там инкубационных периодов. Подходит один: "Чаю купишь две пачки?" И в кулаке что-то протягивает. Начинать с отказа не хотелось, но денег брать не стал. Будет чай, говорю, тогда и отдашь.
         Следом другой сует уже по нахалке:
         - Гари два пузыря!
         Приличные, кстати сказать, деньги. Откуда они их только брали.
         - Нет, - говорю.
         - Ты что, чугря! Замочим же.
         - Что, вот так просто?
         - А чо! Раствор в аккурат подают. Зажмурим, найда не найдет.
         - Тогда и чаю не будет.
         Последний довод показался логичным и я остался жив. Впрочем, чай и курево приносил исправно. Заодно посмотрел, как они чифирят. Это жуткое дело: пачка на кружку. Крутым кипятком заливают, маленько потерпят и эту иссиня-черно-коричневую жидкость заглатывают. Потом доливают, накрывают миской, на ней телогрейка - и когда та, первая дурь проходит, добавляют еще. Какое нужно иметь здоровье, как вообще работает сердце в таком режиме, понять невозможно.
         Они и мне предлагали, но я оставался зрителем. Хотя надо сказать, отношения установились нормальные. Трудились-то ведь со мной обычные работяги, а не те, кого мы на воле называли "рецидивистами".
         Тех, блатных я кстати почти не встречал, хотя их тоже возили вместе со всеми "на биржу". Не знаю, чем они занимались. Может, в карты где резались, может, еще что. Но не "рабосили", потому что трудиться для них "западло", и начальство с этим мирилось. А "пахали" со мной одни "мужики", те кто попадали сюда, как бы сказать, чисто по-русски. С кем-то подрался, что-то украл. Картошечку колхозную накопал, с завода детальку вынес. Вот и мотает свой срок, ожидая, когда вернется к нормальной жизни. А для блатных жизнь в "закрытке" - дело другое, привычное. Ну сел. Ну выпустили. Ну опять сел. Нормально. Все это их жизненный цикл. Некоторые так приживались, на волю идти не хотели. Но я отвлекся.
         Короче дело было так. В один из дней, работая в том помещении, где должны были монтироваться уже сами расходомерные баки и измерительные приборы, я решил на обед не ходить. Жара разморила. Дай, думаю, лучше вздремну.
         А в этом помещении (чуть не забыл вам сказать), еще накануне обнаружился один старикашка. В углу примостился. Лежачек там появился хоть из необрезных досок, но ровненький. Даже под голову - я еще удивился - такая, знаете, наклонная плоскость сделана. Рядом ящик, банка с чаем, пара телогреек. Ну и этот пришел и улегся. А мне-то что, лежит и лежит, есть не просит.
         И вот представляете: дело к обеду. Какая-то то ли истома напала, то ли просто реакция после бессонной ночи. Группа-то, не забывайте, студенческая. Ночами находились занятия поинтересней, чем сон.
         Итак, разморенный жарой и этим приятным осадком во всем теле, я улегся прямо на бетонном полу. И уснул. Солнце жарит, пол даже немножечко холодит. Хорошо...
         Проснулся от страшной боли в боку.
         Никак не пойму в чем дело.
         Смотрю: рядом сапог.
         Поднимаю глаза: надо мной лейтенантик стоит, которого здесь раньше не видел.
         Это он меня забомбил сапогом в бок.
         Поднимаюсь - все как в замедленной съемке. И неожиданно для него хватаю буквально за бока, поднимаю на воздух и швыряю на пол. Мой, кстати, любимый прием. У других сил не хватало, а у меня красиво получалось. Все же не забывайте: первый разряд по гимнастике. Тренер говорил, хорошая реакция.
         Тот с пола: "Стреляй, стреляй!" - охраннику. А этот, стрёма, сзади стоит и не шелохнется. Только затвор передернул. Я уж думал его заломать, но хорошо - удержался. Потому что он стрелять не стал. Видно, местный был, признал меня, что не зек, а "вольняга".
         Но и лейтенант уже тоже почувствовал, что получил не такую реакцию, как обычно имеют вертухаи от заключенных.
         - Кто такой?! - кричит.
         - А тебе что (дальше непечатно).
         - Кто такой, ща пристрелю на..!
         - У меня перерыв. Имею право.
         Испуг, стыд, недоумение - не знаю уж, чего в его крике было больше. Как псих базарил: мол дисциплину им разлагаю, устроил тут санаторий. Мне ничего не оставалось, как после каждой фразы его посылать. И он, грозя уволить, ушел. Больше, кстати, его не видел. Испортил настроение, гнида. Бок болит. Сон прошел. Возбуждение не остыло. Уселся на уступ для расходомерного бака. И тут ко мне подсаживается этот дед:
         - Думал, кобздец тебе. Рогатый еще фраерок. Могли грохнуть в натуре.
         - Отстань, дед, - говорю. - Ты еще будешь мне... Так просто не получилось бы.
         Хотя врал, конечно. Все могло кончиться просто трагически. Порядки в зоне были те еще. Пришили бы за милу душу, а потом оформили бы как случай на производстве. И все: напрасно мамаша ждет сына домой.
         - Во духарик! - не унимался дед. - А вроде не вольтанутый. Чо понтуешься-то, в пузырь лезешь?
         - Уйди, дед, - говорю. - Без тебя тошно. Собралось тут какое-то... бакланье, еще учит.
         - Это ты со мной так?
         - А что, нет что ли? Никто им отпора не дает. Вот и позволяют себе. Нет здесь настоящих, как их называют, законников, авторитетов, паханов. Одни мелочевочники.
         Дед молчит - спешить ему некуда. Вообще там паузы приняты.
         - А ты, пацан, не заметил, что летеха-то подгреб к тебе, а не ко мне? Ты на полу прикемарил, а у меня затончик-то постоянный, с кичарочкой. И он зенки лупал, а не подрулил, не пнул ножкой литерок малохольный.
         - Да он на тебя, наверное, рукой махнул.
         - Не, пацан. Он боится. И ты тоже, будешь понтить, большой мандраж словишь. Мне ведь торпеде свиснуть только - по рогам надает как нечего делать.
         Я уже готов был ответить, но как-то осекся. Вдруг показалось, что сегодняшние злоключения могут на этом не кончиться. Дед был и впрямь какой-то своеобразный. Так посмотришь - кожа да кости. Худой как велосипед. Лицо морщинами изрезано. Сморщенное яблоко. Коричневое, но это не загар. На вид лет семьдесят. И что особенно запомнилось: на этом вроде бы старческом, перерезанном морщинами лице - глаза не старца. Пронзительный сухой взгляд.
         В общем, решил лучше не связываться и чтобы перевести разговор, спрашиваю:
         - Дед, а сколько тебе лет?
         - Чужие года не считай, своих не дочтешь.
         - Не, ну скажи. Вижу, ты тут король. Законник.
         - Скоко дашь.
         - Ну... семьдесят.
         - Обижаешь. Сорок семь.
         - Надо же. Хорошо сохранился.
         - Дошутишься.
         Помолчали.
         - А сидка небось не первая?
         - Семнадцатая.
         - Что? Тебя в сорок семь лет семнадцать раз сажали? И сколько же насидел?
         - Двадцать один.
         - Во стаж! Погоди, значит сорок семь минус двадцать один... И допустим с шестнадцати... Так ты за всю жизнь на воле всего десять лет, что ль?
         - Зато это мое время. У тебя такого времени никогда не было.
         - Да мне и не надо.
         - Не было и не будет. Потому как я себе хозяин. Не ишачу, на падлу кишки не рву. Этой грабкой, - он посмотрел на свою ладонь, - за всю жизнь тяжельше вафли груза не подымал. А ты раб позорный.
         Тут я не сдержался:
         - Дед, ты меня извини. О чем ты говоришь? Это вообще не место для жизни человека. Здесь все не так. Здесь вы народ подневольный. Постоянно в страхе перед начальством лагерным.
         - Ну, запел. Да я рядом с тобой -- вольная птица! Летаю по своему закону. Хоть в клетке, а положняком живу. Не пресмыкаюсь, как вы. Думаешь, на воле живешь? А протри шнифты, кудрявый. Повязан, как петух обхезаный. Сейчас учебой, потом горбатиться будешь. Бабец захомутает. Грызуны пойдут. Зачухаешься, у начальства чесать за ушами начнешь. Да это хуже кичмана.
         Тут я хочу попросить у читателя извинения, потому что попытка прямого цитирования приведет к казусам, мне не заметным, зато очевидным тем, кто умеет "на фене ботать". Речь у него была смачная, увесистая и что особенно удивило, совсем без матерных слов. Я, конечно, понимал блатнячок: как-никак в родном дворе многие прошли через зону. Взрослые, а потом и дети исчезали и возвращались, обогащая дворовый язык. Но то были отдельные слова, а не умение думать на жаргоне. Этого недостаточно, чтобы передавать воровскую речь впрямую. К тому же мы с <дедом> разговаривали не раз и не два, так что по прошествии времени в памяти осталась лишь общая схема.
         Основной тезис сводился к тому, что общество, в котором мы живем, напрочь неправильное. Оно делает из людей крепостных, повязывает законами, специально придуманными для порабощения. И есть каста избранных, как бы рыцарский орден. Это люди "с правильными понятиями". Они не согласны с законами нашего общества, не признают власть, не работают, обычно не женятся и во всех случаях ставят честь выше жизни.
         - Вот вы нас давите. И еще фуфло гоните, что у вас закон, а мы воры. Да мы воры. Потому что ваш закон отрицаем! Теперь шевели мозгой: что ваша давиловка? Мусоров наслать, в кичман упечь. Это что, позор? Нет, честь для вора. Опустить масть не можете. А вор - дело фартовое. Тут не бабки важны, философия.
         Он так и сказал "философия", это я точно помню. Он говорил, что в лагере жизнь хоть и жестокая, но "без темнухи": тут никто никому "дуру не гонит" по поводу равных прав. На воле же (у нас то есть) во власти такие кидалы, каких в зоне не сыщешь. По закону для всех равные права, а в натуре - для одной номенклатуры. По закону люди хозяева, по жизни - рабы партии.
         - Все у тя, пацан, в бестолковке перевернуто. Беспредел-то не здесь, а там (он показал наверх). Ты бы позенькал, какой рог партийный в обкоме сидит. Ему место у параши, а он если на кого зуб заимел, звонит куда надо - и вышка!
         Вот почему воры не идут ни на какой сговор с властями, не участвуют в социальной жизни, не признают государственной и партийной машины. Они держат свое сообщество, отгораживаясь правилами и запретами, жаргоном и ритуалами. Они существуют как бы в параллельном мире, в другой системе координат, со своим кодексом чести и "правильными" понятиями.
         - Ни хрена себе "правильность"! Человек, может, рубль заработал, а ты у него украл.
         - "У кого есть - прибавится, у кого нет - отнимется". Знаешь, откуда это? Библию надо читать. Бог устроил мир не по вашим законам, а "по понятиям".
         Все это я слушал, как ахинею. Но эта ахинея натыкалась на одно обсто-ятельство. Передо мной сидел явно живой, разумный человек, умом намного превосходивший многих из тех, кто на воле указывал путь в жизни.
         Одного я не мог понять: ради чего все его утраты и риски? Ну, выйдет отсюда, насшибает рублей по карманам. А дальше что?
         - Дальше, - говорил он, - дерну в Уфу, там больничка, в больничке сестричка, у сестрички ампулка, в ампулке - ширево. Беляшка. И все! И свободен!
         - Свободен? И все?
         Между тем, после стычки с лейтенантом положение мое на зоне явно переменилось. Блатные не приставали, мужики как-то зауважали. Угрюмый стал поручать более сложные дела. Поставил даже руководить работой заключенных. И те, как ни странно, слушались, хотя и посмеивались, что работаю "как дурдизель" без перекуров.
         Так что когда подошел срок прощаться, оказалось, что со многими вроде "закентовался". Даже дед как-то по-своему пытался продемонстрировать расположение, что-то ласковое на прощанье сказать:
         - Ты за мышцами-то не гонись. Во бычара какой, все выпирает. А вколи тебе внутривенный - сразу сдохнешь. Только мышечный можно. В этих мускулах смысла нет.
         - Дед, ты брось эти речи. Мне ни тот, ни другой не нужен.
         - Да я так, просто. Говорю, ты со своим здоровьем никуда не годишься.
         Запомнилось, однако, другое напутствие, сказанное однажды как бы без повода и невзначай: "Ты упертый. Буром прешь. Это ништяк, ежели не прогнешься. А продавливать будут. Не давят знаешь что? Подушку, на ней отлеживаются. А тебя ломать надо, выбирать и глушить. Такие нужны для показа".
         Сорок пять лет прошло с той летней встречи в башкирском городе Салавате на строительстве 18-го нефтекомбината, цеха контрольно-измерительных приборов.
          
         Впервые за долгие годы я вспомнил об этой встрече в период предвыборных баталий, когда услышал реплику кремлевского чиновника: "Не держит удар". Вдруг показалось, что снова в зоне.
         Реплика относилась к тому обстоятельству, что в ответ на чудовищную клевету, грязным потоком лившуюся с экрана телевизора, подал иск в суд. То есть предложил разобрать обвинения открытым, законным способом. И тут оказалось, что сама идея обращения в суд, по понятиям окружавшей в то время трон команды - уже поражение. Она означает (о чем просигналил кремлевский чиновник), что ты "не авторитет".
         Я специально задерживаюсь на этом обстоятельстве, потому что все недоразумения того периода происходили как раз потому, что не сразу понял приблатненную логику оппонентов. Если бы рядом был тот старик из зоны, он легко объяснил бы расклад. Мы действовали по правилам правового общества, противник - по логике "понятий". А это несводимые вещи.
         Вся технология работы в эфире строилась по моделям уголовного мира. Техника оскорблений не предполагает доказательств. Я выиграл все иски в суде. Но для того, чтобы это имело значение, нужно еще кое-что: построить правовое цивилизованное общество. А это, как выражался старик, "голый вассер".
         На нас напускали теле-торпеду с единственной целью - унизить, перевести в нижнюю масть. Он шестерил как типичный сявка, какого грозил наслать на меня <дед>. Его задача была не в том, чтобы сказать хоть что-либо похожее на правду, а "опомоить", "опарафинить", "зачушить". Это был телевизионный аналог позорных блатных ритуалов, эстетика уголовщины. И тот факт, что такое происходило на Первом главном канале, превращало всю затею в воплощенную утопию.
         Когда-то воровское сообщество, как объяснял старик, держалось на противостоянии государству. Однако после краха социализма преобразилось и все, что ему противостояло. Блатная культура, выпестованная в зоне, была затребована именно властью. Свято место оказалось пусто. Но такова уж, видимо, природа этого места, что выросшая на нем новая система оказалась больше похожей не на чуждую западную, как надеялись демократы, а на свою, родную, обкомовско-воровскую.
         Война против нас была, таким образом, не просто борьбой за трон или судьбу незаконно присвоенной собственности. На деле спор шел о том, в каком государстве мы будем жить. Это была война новых законников за блатную утопию. Мечта устроить власть "по понятиям". Сделать зону образцом общественного устройства.
         К счастью, наши оппоненты промахнулись. Что ж, как было наколото у того деда:

"БОГ НЕ ФРАЕР, ОН ПРОСТИТ"

         А впрочем, кто возьмется решать за Бога? Может, и не простит.